На столе, темном и гладком, рыба казалась монументом самой себе. Она не пахла солью и водорослями. Она пахла камнем и тишиной. И тот, кто положил ее сюда, знал: это не просто рыба. Это последний свидетель того, каким оно было раньше — живым, полным цвета и движения. Теперь оно стало серым, как этот натюрморт, и говорить оно может только на языке геометрии — холодно, четко и беспощадно.
Сеть больше не ловит. Стол больше не кормит. Осталась только память, разложенная на плоскости, и тишина, которую невозможно нарисовать, но которую можно почувствовать, глядя на этот серый улов.
